Но пока не пронеслись века
И пока кому-то это нужно,
Пусть не сохнет памяти река…
Давыдов П.Л.

Всё дальше и дальше уходят в историю события Великой Отечественной войны, всё меньше и меньше остаётся участников и свидетелей тех страшных событий. В нашем селе на данный момент не осталось ни одного ветерана войны, только дети войны могут поделиться своими воспоминаниями и родственники фронтовиков. Сколько их, известных и до сих пор неизвестных! Наша задача – сохранить эту Память, пока ещё можно найти свидетельства их фронтовых дорог.
Жил в нашем селе фронтовик Евлампий Пантелеймонович Тонких. Много о нём при жизни ходило разных слухов, что много времени провёл в плену, что вся спина у него в шрамах от немецких шомполов… И вот я беседую с младшим сыном Константином, который поведал мне о своём отце, показал награды, статью из газеты, поделился своими воспоминаниями.
Родился Евлампий Пантелеймонович 8 августа 1923 года в селе Молодовск Сретенского района Читинской области. В Красную Армию призвали военнообязанного в марте 1942 года. Как и всякий новобранец, проходил военную подготовку в течение трёх месяцев в запасном полку, а в июне в сформированном в Забайкалье воинском эшелоне повезли на фронт. Но смерть пришлось увидеть Евлампию еще до передовых позиций – в Заволжской степи эшелон разбомбила немецкая авиация. Много полегло там ребят-забайкальцев, так и не выстреливших ни разу по врагу.
Зачислили красноармейца Тонких в 408-й полк 321-й стрелковой дивизии. Но пока его соединение в бои не вводили – держали в резерве Сталинградского фронта на восточном берегу Волги. И только в половине августа, когда фашистские войска прорвались к Дону и создалась угроза его форсирования противником, прямым направлением на Сталинград дивизию переправили через Волгу, введя ее в состав 62-й армии Чуйкова, державшей оборону на восточном берегу Дона.
И снова Евлампий встретился со смертью, еще не видя врага даже издали. Снова фашистская авиация почти безнаказанно, так как имела подавляющее преимущество в воздухе, бомбила все наши плавсредства, переправлявшие войска через очень широкую в том месте Волгу. От взрывов бомб вздымались огромные столбы воды и, казалось, вот-вот очередная бомба попадет точно в лодку, на которой он плыл. Но смерть его и на этот раз миновала. А сколько наших бойцов ушло тогда на дно великой реки…
Часть, в которой служил Евлампий Пантелеймонович, выдвинули на оборонительные позиции в районе Калача-на-Дону, но обороняться пришлось недолго – 21 августа немцам удалось форсировать Дон севернее, в районе села Вертячего, а уже 23 августа они прорвались к Волге в районе Ерзовки, расположенной к северу от Сталинграда. 29 августа части 4-й танковой армии противника прорвали оборонительные рубежи Юго-Восточного фронта и быстро двинулись на Сталинград с юга. Таким образом, создалась угроза окружения двух наших армий – 62-й и 64-й, державших оборону на внешнем оборонительном рубеже по восточному берегу Дона. В спешном порядке войска пришлось отводить на внутренний оборонительный рубеж, сооруженный уже совсем недалеко от Сталинграда. Советские части отступали с жестокими боями. В эту мясорубку попали и наши земляки-забайкальцы, брошенные из резерва в помощь обескровленным еще в летних сражениях войскам.
– К вечеру наш батальон приблизился к какой-то деревне, названия уже не помню, – вспоминает сын рассказ отца. – На окраине окопались, приготовились обороняться. А немцы следом же за нами выкатили на пригорок орудия, но пока не стреляли. Кричали нам: «Рус, сдавайся! Вы окружены, Москва взята нашими войсками!» Никто, конечно, сдаваться не стал. В семь часов утра немцы открыли артподготовку, молотили наши позиции с полчаса, а потом пошли в атаку. Полдня батальон отбивал атаки противника, а к полудню послышалось со всех сторон: «Нас окружают! Танки с обеих сторон обходят!» Немцы окружили не только  батальон, но и весь полк, мало кто сумел избежать пленения. Видя такое положение, командир батальона, капитан, отдал своим подчиненным последний приказ: «Выбирайтесь из окружения кто как может», –а сам застрелился из пистолета.
Да, можно было тогда убежать, пока вражеское кольцо еще не сомкнулось, но пулемет… С тяжелым оружием не разбежишься, а бросить… Не раз предупреждали солдат, что за потерю оружия их ждет жестокое наказание, вплоть до расстрела. Все знали выражение Сталина: «У нас нет пленных, есть предатели», – потому и стрелялись многие офицеры, зная, что ждет их после плена. Что до рядовых красноармейцев, то им мудрено было застрелиться из винтовки, а тем более из пулемета. Да и кому хотелось умирать? А плен – это все же не смерть, к тому же оставалась надежда как-то сбежать.
К удивлению своему, когда немцы согнали военнопленных во временный лагерь недалеко от Дона (просто территория, огороженная колючей проволокой), он увидел там заместителя командира полка, комиссара, политруков, других командиров. Потом их погнали огромной колонной на запад. Вскоре откуда-то налетели немецкие самолеты и принялись бомбить колонну – должно быть, подумали, что идет какая-то большая советская часть. Сколько наших опять полегло, и не счесть.
Большую часть Украины, вплоть до Киева, прошагал Евлампий Тонких в этой колонне военнопленных. Кормили их немцы во время перехода хуже, чем собак. Многие изможденные и истощённые, раненые прямо на дороге падали в пыль, охранники их достреливали. Наконец дошли до Днепра. Переправили через реку и неподалеку от Киева загнали уже в постоянный концентрационный лагерь с дощатыми бараками, огромный, на несколько десятков тысяч человек. О побеге оттуда думал, наверно, каждый пленный. Во всяком случае сам Тонких замышлял его с того самого времени, как был пленен.
В этом лагере Евлампий просидел до зимы. Потом из военнопленных составили целый эшелон и повезли в Германию. Вот тогда-то он и попал в концлагерь смерти Бухенвальд, но пробыл там недолго, всего десять дней: здоровых и крепких парней фашисты зря не уничтожали, им нужны были рабочие руки. Таких отобрали 500 человек, в их число попал и Евлампий Тонких, и отправили в другой лагерь, где использовали как дармовую рабочую силу на шахтах, но добывали не полезные ископаемые, а рыли тоннели и сооружали бомбоубежища, разные другие подземные помещения, в которых даже госпитали размещали. Не для себя, разумеется, для немцев. В лагере том режим был не столь жестоким, и кормили пленных-рабов чуть получше – иначе какие бы из них, истощенных, были работники. И на работу ходили без конвоя; видимо, немцам-охранникам и в голову не приходило, что кто-нибудь из русских вознамерится убежать отсюда – из центра Германии.
Но все равно Евлампий не переставал думать о побеге, ждал удобного случая. И такой случай однажды выдался.
– Мы шли из лагеря на работы к шахтам, – вспоминал отец. – По дороге надо было переходить через железнодорожные пути. Смотрим – с запада подходит товарный поезд, некоторые платформы загружены соломой. Не помню, кому первому пришло в голову спрятаться в нее и таким образом сбежать из плена. Зарылись мы в солому и затаились. Поезд постоял немного и тронулся дальше – на восток, как мы полагали. Не знаю, сколько ехали, время трудно было определить, только чувствую: где-то остановились. Потом послышалась немецкая речь, кто-то залез на платформу и стал топтаться по соломе. И вдруг я услышал страшный, душераздирающий крик. Немцы чего-то заорали, стали разбрасывать солому, деваться было некуда, и мы вылезли. Но только трое. Четвертому из наших, как оказалось, солдат-немец, залезший разгружать солому, случайно воткнул вилы в бок. Его тут же добили, а нас связали… Могли бы и прикончить здесь же на месте, но почему-то не стали. Наказание было жестоким – каждому по 105 ударов розгами. Спина после этого представляла собой кровавое месиво.
Обратно в свой лагерь он уже не попал. Беглецов направили в пересыльный Бергинштайн, это уже за Эльбой. Здесь держали 35 тысяч русских, но было много людей и других национальностей. Почти два года провел тут Евлампий, как выжил, сам удивляется. Впрочем, надо ли описывать все ужасы фашистского концлагеря – по многочисленным кинофильмам, по книгам все знают, в каких условиях содержали фашисты советских военнопленных. Были в охране и наши, но они относились к своим соплеменникам еще хуже, чем немцы. Что ж, иуды, выродки, испокон веку существовали в народе. Среди заключенных встречались люди, больше похожие на зверей. В сутки давали на четверых одну булку хлеба, а кто-нибудь из этих четверых схватит хлеб, убежит, спрячется и съест один. Вместо супа кормили какой-то жижей, в которой не поймешь, что и есть, но и этого бывало не доставалось. Так и жили – когда один раз в день поешь, а когда и ни разу.
К концу войны, когда наши войска сражались уже на территории Германии, лагерь эвакуировали дальше на запад. Буквально за несколько дней до освобождения американскими войсками немцы предприняли меры к полному физическому уничтожению узников. Они отравили выданную заключенным пищу, тех же, кто спасется от отравления, намеревались расстрелять, приготовив уже для этого команду из 800 человек. Расстрелять, однако, не успели, но пищей отравились многие заключенные. Даже те, кто видел, как умирали их товарищи по несчастью от съеденного хлеба (его  в этот день охрана выдала в изобилии), сами ели этот отравленный хлеб, настолько были голодными.
После освобождения американцы передали русских военнопленных советским властям. Целую серию проверок в кабинетах особистов пришлось пройти бывшим узникам фашистских концлагерей. Кого-то отправляли на родину, кого-то отправляли в армию (кто не служил срочную), а кого-то прямым ходом пересылали  уже в наши, советские лагеря. Евлампия зачислили в армию, но и на службе еще не раз вызывали в особый отдел – все проверяли. И даже после службы в армии, уже дома, его с  той же целью вызывали  в районный отдел госбезопасности. Да и не одного его – всех бывших военнопленных наши убедительные органы держали под неусыпным своим наблюдением.
Домой вернулся фронтовик в 1947 году. Устроился снова трактористом в МТС, откуда и был призван на войну. Так и проработал всю жизнь механизатором. С женой Галиной Филаретовной вырастили семерых детей. Умер фронтовик 16 июня 2000 года.
Немного пришлось повоевать Евлампию Пантелеймоновичу Тонких в ту великую и страшную войну, много больше в плену просидел, потому, вернувшись после демобилизации домой, никаких наград не имел. Следуя бесчеловечной политике, правители наших бывших военнопленных и за фронтовиков не считали. И все же с началом Хрущевской оттепели отношение к бывшим пленным изменилось, стали их признавать за участников войны. Поворошили, видимо, где- то военные архивы и решили все же наградить  тех, кто принимал участие в боях. Так и Евлампий Пантелеймонович, как участник Сталинградской битвы, был награжден в 1958 году медалью «За боевые заслуги». Позже его наградили орденом Отечественной войны II степени, многими юбилейными военными медалями, а  в 1996 году – медалью «Маршал  Жуков».
Вот уже несколько лет я принимаю участие в шествии «Бессмертного полка». Я с гордостью несу портрет своего односельчанина Тонких Евлампия Пантелеймоновича – участника Великой Отечественной войны, зная о том, какая горькая участь выпала на его долю. Его судьба чем-то напоминает мне судьбу главного героя рассказа М.А.Шолохова «Судьба человека» Андрея Соколова. Наверное, это  о них сказал Н.С.Тихонов в своём стихотворении «Баллада о гвоздях»:

«Гвозди бы делать из этих людей:
Крепче бы не было в мире гвоздей».

Я считаю, что любой человек, выживший в столь сложное время, является героем. Не является исключением и Евлампий Пантелеймонович Тонких. Ведь он сумел не только выжить в этих страшных условиях, но ещё и остаться при этом Человеком, беззаветно преданным своей Родине.